նամուս

նամուս

աննամուս.1907

աննամուս.1907

Բլօգ'n'Փնտրտուք

Loading...

Total Pageviews

Sunday, September 5, 2010

hайк пока еще не победил Бэла

интервью с Артуром Месчяном
Самое важное, что изменилось в Ереване за последние несколько лет, – в город вернулся Артур Месчян. Его отъезд для почитателей его таланта стал символом. Теперь такой же символ – его возвращение. Только с возвращением таких людей перемены к лучшему становятся необратимыми.
Мы давно уже хотели опубликовать в журнале материал о Маэстро, заранее подготовили вопросы, но он отказывался от встреч. Нам передали, что он дает – самое большее – одно интервью в год. На этот раз я вместе с Мецо Игитяном зашел к Месчяну в небольшую архитектурную мастерскую в центре Еревана. Познакомились, пообщались, я передал свежие номера «АНИВ». Маэстро объяснил свое сдержанное отношение к масс-медиа, к интервью. «Если ты поешь, меньше говори». Точно так же режиссер или художник не должны рассказывать о фильме или картине – пусть за них говорит их творчество.
Мы встретились еще несколько раз, подолгу общались, но Месчян по-прежнему не соглашался на интервью. Присматривался, оценивал… Потом сослался на хороший отзыв о нашем журнале Ваhана Арцруни, чье мнение он уважает.
Конечно, я жалел, что не имею возможности записать на диктофон наши долгие разговоры, его мысли по самым разным темам. А с другой стороны, понимал, что мне удивительно повезло – со мной рядом этот худой седобородый мужчина в джинсах, подвижный, энергичный, «злой» в хорошем смысле слова. Мы едем по ереванским улицам на его двухдверной «Тoyota Rav 4», которую он называет «машиной архитектора».
Семнадцать лет Месчян не жил в Ереване, из них пятнадцать успешно проработал архитектором, объездил весь мир и теперь хочет материализовать на армянской земле опыт, который прибавился за эти годы к его таланту. Он прекрасно понимает: никто лучше него не сможет сделать то, за что он взялся сейчас. А взялся он за масштабный, государственного значения проект – новый корпус Матенадарана, который должен уже в 2011 году встать рядом с прежним зданием. Площадь помещений этого корпуса – 12 тыс. кв.м, притом что сегодняшний Матенадаран имеет всего 3 тысячи. Месчян ведет этот проект от А до Я.


Поразительна разносторонность этого человека: он не только архитектор от Бога, не только пишет музыку и стихи к своим песням, многие из которых уже стали культовыми, у него есть и роман, написанный от лица пепельницы, который он пока не спешит публиковать. Он задумывается обо всем и задумывается не так, как другие – он пропускает свои мысли и тревоги через себя, затрачивая на это здоровье и нервы. Его нервы выходят на поверхность кожи, но так устроены все настоящие творцы.
Конечно, его радует далеко не все, что он видит и слышит вокруг. «Я уважаю Америку за ее рабочий класс. В конце тяжелой работы строители снимают с себя комбинезоны, и на лицах у них – удовлетворение и гордость за труд прошедшего дня. А здесь, на одной из строек, каждый из рабочих улучил момент, чтобы по отдельности подойти ко мне и тет-а-тет сообщить: «Банвор чем, жаманакавор ашхатумем» («Я не рабочий, временно на такой работе»). Слушаю Месчана и невольно задумываюсь: ведь это произошло у нас, в Армении. Для нашего народа-строителя, народа-труженика строить стало занятием непрестижным. Никто не комплексует, если стоит за прилавком, а вот физический труд стал чуть ли не позорным. Важно, что Месчян не судит людей, сидя в комфортном оазисе за тридевять земель. Он здесь, среди них, он хочет работать, созидать, делать жизнь лучше.
Вот мы снова у него в мастерской. Он берет клочок бумаги и рисует космический корабль, а потом – знакомый силуэт армянской церкви. «Тебе не кажется, что они очень похожи друг на друга? – спрашивает он меня. – Там, где в нашей церкви хоран, в космическом корабле находится пульт управления».
По делам редакции журнала мне доводилось общаться с самыми разными людьми – нашими соотечественниками в разных странах, на разных должностях. Но трудно вспомнить другое, такое же глубокое, впечатление от общения. В последний день перед отъездом я неожиданно получил добро на интервью. Оказывается, за это время я проходил месчяновский тест и все-таки прошел его. Это интервью я и хочу предложить вниманию наших читателей.
Армен Хечоян
Известно, что у каждого десятилетия есть свой ритм, свой музыкальный дух. Как бы Вы оценили музыкальный дух Еревана 60-х, 70-х, 80-х годов и теперешний?
В принципе, дух всегда есть дух, для кого-то правильный или неправильный. Дух – это порядок, либо он есть, либо его нет. Ограниченное количество людей несут в себе этот, наверное, самый большой талант – иметь дух, быть носителями духа. Они были и в 60-е, были и раньше, будут и потом. Все зависит от того, какое процентное содержание количества людей с духом на фоне абсолютного «бездухия».

Что если сравнить разные десятилетия?
Как их сравнить?! В 60-х я был молодым, красивым. Сейчас я в серьезном, поклонном возрасте – как я могу с сегодняшней платформы судить о том, что было в 60-х годах, даже о том, что непосредственно связано со мной. Все-таки понятие духа, энергии, социальной и политической активности зависит от возраста. Естественно, в молодые годы я был более агрессивен. Говоря вашим языком, у меня было, наверное, больше духа, чем сейчас. Возможно, этот дух не основывается на определенных интеллектуальных параметрах. Не всегда интеллект дает положительный эффект. Самый большой талант в молодости, когда ты многого не знаешь. Не зная, не имея определенного жизненного опыта, ты все же несешь в себе самые чистые понятия как дух, как энергию, как понятие духовного взрыва. Это самый большой дефицит на сегодняшний день. Мы стали слишком спокойными. Если происходит взрыв, он идет в определенных рациональных направлениях: взрыв, чтобы взять власть, чтобы заработать деньги. Сделать нечто такое, что важно для всех – с этим у нас сегодня большой дефицит.

А в области музыки?
Все равно. Дух есть дух независимо от того, пишешь ли ты книгу об истории или сочиняешь песни, музыку, снимаешь кино. Та же энергия, то же самое. Не важно, в какой области ты реализуешь себя. Если ты имеешь дух, ты делаешь что-то серьезное. А если его нет, то ничего не сделаешь.

Чем, по-Вашему, была группа «Аракялнер» в общественной жизни Еревана?
Не знаю. Весь вопрос в том, что никто из нас честно не может сказать, кем и чем мы были тогда. В чем состояла наша ценность? Насколько мы были востребованы? Каким был социальный заказ? Знаю только одно: мы очень честно пытались делать то, что хотели. Получилось или нет – второй вопрос.
Я и сейчас не знаю, что я есть такое. Вообще, кому мы все нужны? Зачем это все? Тема философская, а я философию не люблю.
Я не знаю, кем мы были... Если в свое время мы играли на сцене какую-то музыку – назовите ее роком или нет, это ваше личное мнение – и кому-то в зале было хорошо (даже десятку или сотне человек), значит, все было правильно. Сегодня некоторые мне доказывают, что «Апостолы» в свое время были очень важным элементом. Каким? Не знаю.

В чем Вы видели тогда смысл своего творчества?
Я был злой. Вот и все!

Что Вам и «Апостолам» удалось, а что – нет?
Думаю, нам удалось в какой-то степени вплести в ткань рок-музыки определенное музыкальное национальное достояние. Создать какой-то маленький мостик, через который мы перешагнули из серьезной церковной, серьезной классической музыки в современную музыку тех времен. В некоторой степени это нам удалось благодаря тому что мы имели довольно серьезную школу как классической музыки, так и церковной. В данном случае музыкальное образование и участие в церковном хоре в Эчмиадзине были очень серьезной школой, чтобы приблизительно найти вектор собственного развития в качестве музыкантов, певцов, людей и, в принципе, граждан.

Не могли бы Вы рассказать о Ваших духовных контактах с Эчмиадзином?
Понятие духовного контакта с Эчмиадзином очень широко. Религиозного аспекта я касаться не буду, поскольку это очень личное. Что касается связей с Эчмиадзином… Эчмиадзин и конкретно Католикос Вазген стали для нас понятием очень важным, благодаря которому мы просто выжили. В тот период, мы практически нигде не могли репетировать, не могли играть, я уже не говорю о том, чтобы записываться, Эчмиадзин стал единственным местом, где нам в прямом смысле дали приют. Мы репетировали в Эчмиадзине, давали там концерты, и через это я был весьма близок с Католикосом. Хотя близость возникла и до того как я стал репетировать в Эчмиадзине. Как это получилось? Не знаю. Почему я ему понравился? Не могу понять. В какой-то период времени мы очень часто встречались, иногда наши встречи заканчивались просто тихим молчанием. Мы могли иногда три с половиной часа крутиться вокруг Веhарана, и он мог ничего мне не говорить, ни одного слова. Это был чистый факт моего с ним присутствия. Объяснить это я не могу. Но Эчмиадзин в прямом смысле слова сыграл огромную роль в моей жизни, начиная с истории, связанной с дисциплинарным батальоном в Кутаиси, и заканчивая многими другими делами, о которых я не вижу необходимости рассказывать.

Что Вы больше всего цените в искусстве?
В искусстве я очень ценю интересный импульс: внутреннюю подготовленность к чему-то. В творчестве я сторонник Моцарта. Чем отличалось творчество Моцарта от творчества Баха? Творчество Моцарта – это творчество радости: все делается очень легко, спонтанно, импровизационно. Бах ко всему подходил очень серьезно. Это очень большая физическая и психологическая нагрузка, и его творчество было очень тяжелым. В своем подходе к искусству я все-таки сторонник Моцарта. Например, если у тебя есть определенные навыки игры на музыкальных инструментах, тебе нужен маленький импульс для того, чтобы перейти на другой инструмент. Правда, здесь имеет большое значение тип инструмента. Из клавишных и струнных я играю практически на всех. Но вот духовые инструменты, даже флейта, не говоря уже о гобое, прошли мимо меня. Я никогда на них не смогу играть, потому что это просто не мой инструмент. Когда Жамкочян привез орган в Эчмиадзин, во время монтажа колонок он попросил меня сыграть несколько звуков на органе, чтобы они прослушали акустику в церкви. Я подошел, снял обувь, сел и стал играть, причем ногами тоже. Он очень удивился и даже не поверил, что я впервые играю на органе. Как это получилось? Не знаю. И не хочу знать. Если я начинаю очень серьезно анализировать события в моей жизни, они становятся просто неинтересными. В первую очередь для меня. Знаю только одно: если у тебя есть какие-то навыки к творчеству, они никогда не ограничиваются одним инструментом, одним исполнением, одной песней, одним произведением. У тебя есть целая палитра возможностей, которые ты можешь использовать в своем творчестве. Это получилось. А могло бы и не получиться.

Кем и чем Вы вдохновлялись в своем искусстве, кто был для Вас образцом человека, творца?
Не было никого. Очень популярный вопрос, который задают многие. На него невозможно ответить. Потому что духовная организация человека происходит под ударом колоссального количества векторов. Причем вектор, который может вывести его на очень высокий уровень, иногда может быть сам по себе очень странным. Необязательно, чтобы какой-то гениальный человек был твоим учителем. Это может быть что-то совершенно случайное, что поставит тебя на правильную колею, и ты будешь по ней правильно катиться. Здесь самый важный вопрос: не то что о воспитании, а о воссоздании армянской нации. Все будет зависеть от того, насколько грамотно мы подойдем к будущему своих детей.
«Плохих детей не бывает», – сказал гениальный человек, имя которого я не помню, и очень хотел бы с ним познакомиться. При нормальном воспитании, нормальном образовании, нормальной инъекции правильных ценностей любой ребенок может стать самым блестящим сыном нации. Весь человеческий брак, который мы даем, – последствия нашего воспитания, нашего образования и воспитания в семье. Пока мы это не поправим, мы никогда не станем на ноги.
Если вы спросите меня, изменилось ли что-то благодаря государственной независимости? Какими-то героическими шагами мы пошли по пути развития армянского образования, чтобы создать качество детей, которые в дальнейшем станут гражданами страны? Мой четкий ответ: нет, ни в коем случае. Мы даже многое упустили. Пойдите к Ереванскому государственному университету, встаньте около входа после окончания занятий, когда студенты выходят на улицу. Если у кого-то в руках вы увидите книгу, хотя бы одну – не говорю две, три, пять, восемь, хотя бы одну – я сбрею свою бороду. Но я ее почему-то до сих пор не сбрил. Все, с кем я спорил, проигрывали. Я не знаю, что такое студент без книги. Я жил в Бостоне и знаю, что такое студент. Он сидит на траве, не обращая внимания на то, что происходит вокруг него. 20 книг лежат у его ног. Он сидит, наклонившись над тетрадью. Он учится! Знаете, почему? Он понимает, что благодаря этой учебе завтра будет хорошо жить. Наши студенты этого не знают, их никто этому не учит. Я еще никогда не слышал, чтобы какой-нибудь ректор какого-либо университета сказал: «Дети мои, дзер цава танем, если хотите нормально жить, вы должны очень хорошо учиться». Мы вырастим огромное количество несчастных людей, которые в жерновах XXI века просто пойдут под колеса. Быть без образования в XXI веке – значит быть абсолютно голым. Я не хочу, чтобы половина моей нации через 10 лет была голой, потому что люблю эту страну и эту нацию.

Какое влияние на Вас оказали наши классики, в частности, Саят-Нова, Комитас...
Честно говоря, потребуется очень много времени для разговора о Комитасе, Саят-Нове или о других наших, к сожалению, так и не воспринятых, гениях нации, благодаря которым мы можем чувствовать гордость за свою национальность. Могу сказать одно: для меня независимость Армении была возможностью воссоздания и даже в какой-то степени реабилитации очень многих армянских музыкантов, подход к которым был весьма и весьма неверен, иногда просто фальсифицирован. И символом всего этого является Саят-Нова. Человек, который всю свою жизнь провел в Церкви, будучи монахом-вардапетом, всю жизнь посвятил Церкви и большую часть своих произведений написал для нее, не мог создать тот продукт, который сегодня очень активно пропагандируется. Чисто интуитивно поняв его роль, его достоинства и его гений, я позволил себе роскошь 25 лет анализировать и раскрывать только одну песню, которую исполняю сейчас. То есть для исполнения только одной песни Саят-Новы в том ключе, в котором она была в свое время написана (согласно моему представлению), мне понадобилось 25 лет. Вы представляете, сколько лет нужно для того, чтобы исполнить 15 его песен в том ключе, в котором он писал?
Он был церковный композитор, причем для своего времени ничем не уступавший очень многим европейским гениям. К сожалению, он стал жвачкой во рту очень многих гусанов – персидских, азербайджанских, грузинских, армянских и пр., которые просто исковеркали его музыку. Взяв только основной лейтмотив его произведений, через гусанский стиль они распространили по всему миру искусство, к сожалению, весьма далекое от оригинала. Но самое странное, что даже после таких изменений, после нарушения всех правил, по которым Саят-Нова писал музыку, его лейтмотивы, его темы остались настолько интересными. Даже после огромного музыкального разврата вокруг его духовных произведений, он все-таки остался великим, потому что было что-то в его музыкальных темах, что не могло пройти мимо ушей даже персидских шахов или каких-то грузинских князей. Это очень интересно. Вы знаете, почему? Потому что вся основа творчества Саят-Новы – продолжение армянской церковной музыки и армянского церковного песнопения. Вот этого мы до сих пор не открыли, не знаем. И мое исполнение Саят-Новы – очень жалкая, очень приблизительная попытка подойти к тем ценностным параметрам, которыми обладал этот гениальный композитор. Не гусан и не ашуг! Все эти глупые, идиотские термины пусть сохранят для себя те, кто остаются плебеями музыки. Саят-Нова был композитором-аристократом. Нужно в какой-то степени быть готовым воспринять его и его творчество.

Возвращаясь к сегодняшнему дню и сегодняшней культурной жизни… Существует ли в Ереване «богема» – характерная для культурных центров общность людей?
Давайте определимся, что такое богема. Богема всегда создается вокруг чего-то ценного, вокруг какой-то идеи. Она создается людьми, обладающими определенными критериями. Поскольку на сегодняшний день в Армении искусство, музыка и все прочее, что нас окружает, настолько расслоено, дифференцировано и находится в состоянии основательного разрыва друг от друга, такого общего понятия, как богема, практически не существует. Но вот каждый отдельный слой, каждая прослойка (здесь их называют «звездами»), естественно, считают себя богемой. Вся проблема в том, что не представители богемы должны себя считать богемой, а народ, для которого они творят, должен так считать. Они должны быть богемой для народа. Для народа они как-то на это не тянут.

Вы придаете большое значение людям – носителям национальных ценностей...
Понятие «носителей» не связано с богемой, это понятие национальной элиты. Это совершенно другой вопрос. На ней держится все. Национальная элита – наше самое слабое место. Почему? Хотя этот факт игнорируют, не принимают, хотя против этого борются, но, так или иначе, любая нация в мире становится жизнеспособной и интересной, нацией, которая играет определенную роль в мировом сообществе, в первую очередь только благодаря элите. Или такая элита есть, или ее просто нет.
Естественно, в течение нашей национальной жизни у нас практически всегда она существовала. Очень долгие века нашей национальной жизни элитой была Церковь, так как вся наша культура – это церковная культура. Все наше искусство – церковное искусство, потому что при отсутствии независимости и государственности Церковь была единственным институтом, который собирал в себе важнейшие параметры. Когда после революции мы стали упразднять все ценностные достояния Церкви, то вдруг поняли, что у нас под ногами ничего больше и не осталось.
Элита появлялась всегда. Она возникала и в самое страшное время, и в течение XVIII и XIX веков. Элита была весьма активна и в начале XX века. Но, вероятно, самое большое несчастье, которому подвергалась наша нация, – элита всегда послойно уничтожалась. Уничтожалась либо физически, либо создавались условия, чтобы она просто уезжала из страны. Если проанализировать армянскую историю, вы поймете, что самые большие трагедии в Армении происходили тогда, когда национальная элита не играла свою серьезную роль. Все эти разговоры о том, что мы имеем сегодня элиту и почему-то к ней относятся депутаты армянского парламента, чиновники правительства... У меня есть для них плохая новость: они никогда не были и никогда не будут элитой. Потому что представитель элиты – это носитель. Носитель национальных ценностей, национальной культуры, национальной идеи. Если этих трех параметров в тебе нет, ты никогда, независимо от своей должности, машины и секретарши, не можешь относиться к элите. Это полностью исключено. Есть ли сегодня элита в Армении? Наверное, есть, не все же передохли. Достаточны ли количество, сплоченность и общественный резонанс элиты, чтобы привести страну в порядок? Я очень в этом сомневаюсь.

В чем плюсы и минусы сегодняшнего Еревана?
Я не знаю плюсов и минусов сегодняшнего Еревана. Я знаю одно: сегодня я живу в городе и хочу в нем чувствовать себя хорошо. Самый большой парадокс на сегодняшний день: говоря о Ереване, начинают говорить об архитектуре. Очень модно стало говорить о Северном проспекте, плотности застройки в городе и прочее... Но мы не понимаем одну очень важную вещь: город – это в первую очередь горожане. И когда горожане по своему статусу деградируют, когда горожанин превращается в существо, которое не совсем понимает, где оно живет, зачем это все и что называется городскими ценностями, тогда появляются анахронизмы в архитектуре, инфраструктуре, общении горожан между с собой, связанные с санитарией, даже с вывозом мусора.
Сегодняшняя проблема Еревана – отсутствие понятия гражданина, человека, живущего в городе. Почему? Потому что, к сожалению, огромное количество людей уехали из Еревана. Люди, которые влились в Ереван в последние годы, оказались в большинстве, существующая городская среда не заставила их в некоторой степени поменять свою формацию из непонятной в городскую, и они фактически поглотили город. Кстати, это не только проблема Еревана, это проблема и Праги, и практически всех городов мира. Всем кажется, что моя песня «Датарквелен похоцнере» («Опустели улицы») только о Ереване, но, как ни странно, эту песню я написал в Праге. Мои мысли о городе и горожанах возникли именно в Праге. В первый свой приезд я видел совершенно иную Прагу, а в последний приезд увидел город, которого просто не узнал. И дело не в том, что там изменились здания или Старо Место стало другим. Нет, город остался тем же, но изменились люди. А когда меняются люди, меняется город. Так что песню «Датарквелен похоцнере» и, кстати, все остальные мои песни очень опасно привязывать только к армянской действительности.
Хоть я и пишу на армянском, но границы написанного имеют больший формат. Практически все песни, которые я пою, независимо от того, мои это тексты или не мои, можно запросто исполнять при переводе на любой язык. Почти все они имеют отличный английский перевод. Я могу очень неплохо петь по-английски. А почему не пою? Не хочу, это не мой язык, не моя задача. То, что я хочу сделать в музыке, имеет в первую очередь отношение к стране, в которой я сейчас живу и гражданином которой себя считаю по своей национальной принадлежности. И растрачивать свою энергию на английскую или американскую публику мне неинтересно. Это не мои города, не ради этого я трачу время и энергию: рассказывать свои истины людям, которые в данном случае мне неинтересны.
С точки зрения бизнеса, у меня были бы очень большие прибыли. Это многие могут подтвердить. Генеральный директор фирмы SONY совершенно случайно попал на мой концерт в Ambassador Auditorium в Пасадене, но увиденное, как оказалось, произвело на него большое впечатление. Он пригласил меня в студию – забегая вперед, скажу, что я отказался от контракта. Мои знакомые – художник Юра Гирос, по совету которого директор SONY пошел на мой концерт, и жена Юры Дебби – в один голос сказали мне, что я дурак. Терять такой шанс, ради которого очень многие готовы пожертвовать жизнью. Но я такой. Я понял, что мне придется десять лет своей жизни одним росчерком пера посвятить людям, которые мне неинтересны, давать какие-то непонятные концерты для публики в каких-то непонятных странах. К этому времени я уже зарабатывал как архитектор, и в финансовом отношении был независим от музыки, поэтому позволил себе эту роскошь. Я считаю, что это действительно роскошь – отказаться от такого контракта.
Самое странное, что сегодня в Армении ценятся люди, которые становятся известными за границей. Если ты неизвестен за границей, ты, в принципе, из себя ничего не представляешь. Помню очень интересную фразу одного из представителей бывшей власти во времена Левона Тер-Петросяна: «Если вы хотите доказать, кто вы такой в своей сфере, поезжайте за границу, станьте там известным, тогда мы поймем, талантливый вы или нет». Это же чушь собачья! Вы стимулируете отъезд талантливых людей из Армении? Если бы Артур Месчян пошел бы на этот шаг, он спел бы «Возвращение блудного сына» на английском языке (однажды спел, все были в шоке, в свое время это был абсолютный хит). Если я этого не сделал, значит, не обладал параметрами, нужными этому товарищу? В конце концов, кто определяет, кто ты есть в музыке, в искусстве, в архитектуре и вообще в этой жизни? Определяет время. Время покажет, кем я был на самом деле. Причем я говорю это не как Артур Месчян, я говорю как человек, который смотрит со стороны.
Кстати, все мои песни я слушаю как человек со стороны. И я их не люблю, дома я их никогда не слушаю. Сейчас у меня начинается подготовка к концерту, я вынужден смотреть видео, чтобы вспомнить, что делал в свое время, и я чувствую, что для меня это определенная нагрузка. Мне это просто не нравится. Для меня песня – предложение, которое ты сказал и уехал, которое сыграло свою функцию, и я перелистываю эту страницу. Но я – самый несчастный певец в том смысле, что все мои песни до сих пор остались актуальными, а это большое несчастье, это значит, что ничего не изменилось. Если бы в нашей жизни все изменилось, я бы никогда не был таким идиотом, чтобы петь песни, которые пел в 70-е, 80-е или 90-е. Я бы спокойно ушел на пенсию и выращивал бы лошадей. Если я пою эти песни на сегодняшний день, значит, ничего не изменилось. И проблемы остались те же, и раны открыты до сих пор, и они кровоточат той же самой кровью, что и в советское время, и это будет продолжаться еще долго. Знаете, почему? Потому что hАйк до сих пор не победил Бела, борьба продолжается. Самая большая фикция в сознании нашего народа, что hАйк победил Бела, и мы стали вот такой вот нацией (поднимает вверх большой палец). Нет, борьба продолжается, и, к сожалению, я думаю, она будет продолжаться до конца. Борьба между двумя национальными видами, национальными материалами продолжается и будет продолжаться очень долго. И все наши исторические катаклизмы, все наши колоссальные жертвы, все уничтожение интеллигенции в 20-х, 30-х и после были исходом и следствием этого конфликта. Первая часть никак не может понять, что без второй она не выживет, и эта первая часть всегда идет под топор. Я не хочу, чтобы топор опять опустился на шею малого процента национальной элиты, который кое-как выжил в нашей действительности. Хочу, чтобы им дали немного пожить, хотя бы лет сто, и посмотреть, что они смогут делать в нашей жизни. Снова повторю: hАйк пока еще не победил Бела!

Не кажется ли Вам, что само понятие искусства сильно трансформировалось? В советские времена искусство было своего рода религией на фоне зажима всего остального – Церкви, частного бизнеса, общественно-политической жизни. Сейчас искусство стало предметом потребления, в том числе и элитарное.
Нет, искусство всегда есть искусство. Или оно искусство, или нет. Есть очень большая разница между понятиями культуры и искусства. Вот у нас есть министерство культуры, но это совершенно не значит, что, имея культуру, мы имеем искусство. Министерства искусства нет. Знаете, почему? Потому что искусством занимаются действительно талантливые люди, избранники народа, люди, делающие вещи большого масштаба. Человек, который в курдской одежде под азербайджанский аккомпанемент поет армянскую песню, – это культура, но она никогда не поднимется до искусства. Если у тебя есть генетический потенциал, образование, биография, через сито которых ты сможешь просеять какое-то культурное наследие и превратить его в искусство, это уже другой разговор.
Искусство было всегда. Независимо от социальной системы, независимо от государственности, независимо от османского ига талантливые люди всегда что-то создавали. Независимо от того, было их мало или много. Все остальное – просто чушь, оно трансформируется исходя из условий, исходя из того, кто является членом парламента, кто – министром культуры и т.д.

Не кажется ли Вам, что даже протестное творчество, даже творчество, ориентированное на подлинные духовные ценности, все равно для подавляющего большинства зрителей, слушателей, читателей в этой системе взаимоотношений выхолащивается и рассматривается как товар?
Опять-таки, кто создает то, о чем Вы говорите? Кто зритель или оценщик? Почему я говорю, что hАйк еще не победил Бела? Потому что сторонники hАйка в концертном зале, в картинной галерее, на улице и т.д. составляют очень маленький процент. Вот они очень точно все воспринимают. У них никогда это не трансформируется, не обесценивается. Потому что источник искусства, будь то звук, цвет или форма, они воспринимают генами, определенной энергией, которая есть у очень ограниченного количества людей. Или эта энергия есть, или есть другая, азербайджанская, энергия, против которой мы все боролись. Но что сегодня происходит на сцене: мы – прямые продолжатели азербайджанского искусства, ничего общего с армянским на сцене на сегодняшний день я не вижу. Так что давайте оставим искусство в покое. Искусство было искусством всегда. Ценители искусства тоже были всегда. Все остальное – проходящее, и совсем не важно, чтобы мы на это тратили время.

Движется ли Республика Армения в сторону «общества потребления»?
Весь мир движется к обществу потребления. Единственный вопрос: что мы будем потреблять? Чтобы потреблять, нужно что-то создавать. Нужно, чтобы наш глобус позволил нам роскошь создать то, что мы будем потреблять. А мы настолько разгромили, разорвали, испоганили этот глобус, что он нас на себе уже не держит. Я не знаю, что будет через 10 лет, но он уже задыхается. Так что потребление я представляю себе не как видео– или аудиоаппаратуру или автомобиль Lexus. Это самая маленькая часть потребления. Самое огромное потребление – потребление этой планеты. И с точки зрения экологии, люди оказались самыми большими сволочами. Честно признаюсь, я от них такого не ожидал. Я был о людях несколько лучшего мнения. Но то, что они делают вокруг, во что они превратили леса, реки и все остальное, чем мы дышим, чем мы живем, что мы пашем и что мы хотим собрать после посева… От всего этого весьма грустно. Кстати, я не такой уж фанатичный сторонник экологии и экологов, но я думаю, что человечество должно прийти к разумному ограничению.

Имеет ли в сегодняшнем мире будущее патриотизм не казенный, навязываемый сверху, а подлинный, идущий от самого общества?
Я не знаю, что такое патриотизм, действительно не знаю. Огромное количество слов, которые в определенное время имели определенную функцию, роль и значение, для меня абсолютно потеряли самое ценное – они потеряли свой смысл. Я не знаю, что такое патриотизм. Я знаю одно: если ты гражданин какой-то страны, член какой-то нации, у тебя должны быть определенные параметры, по которым ты должен жить, думать, по которым ты будешь что-то сеять вокруг себя. Если ты это делаешь, если ты хороший специалист – не важно, рабочий, шахтер или кто-то еще, если ты живешь честной и нормальной жизнью, у тебя нормальная семья, ты не пинаешь свою жену каждую пятницу с трех до пяти часов ногами, я думаю, что это уже патриотизм. Существует понятие экстремальных, форс-мажорных ситуаций – например, война. Люди идут умирать для того, чтобы защитить честь своей жены или сохранить землю, на которой они живут – это можно назвать патриотизмом. Но смысловой характер слова намного глубже, он намного многослойнее. Я не сторонник упрощения очень сложных взаимоотношений между людьми и понятия о человеке через одно такое слово, как «патриотизм».
Если патриотизм означает, что люди собираются вокруг стола и должны, обязательно стоя, выпить за нацию, я в этих тостах не участвую. Я никогда не пил стоя за армянский народ. Потому что не все достойны, чтобы я пил за них. Конечно, я им желаю самого лучшего, счастья, здоровья и всего-всего, но стоя за них просто не выпью. Это очень близко к разговору вокруг недавнего выступления Вардана Петросяна, который вел такую интересную философию «Экек болорс ирар сиренк» («Давайте все будем любить друг друга»). Первая моя реакция была такая: а почему я должен любить всех? Почему ты меня заставляешь, чтоб я всех любил? Это что за категория «любовь», что за слово? Ведь понятие чувств, крутящихся вокруг любви, настолько сложно, что определить все одним словом «любовь» просто примитивно. Я вырос из этого слова. И в одной своей песне говорю, что песен о любви никогда не писал и писать не буду, потому что нельзя об этом писать песни. Были гениальные поэты, авторы гениальных стихов о любви. Вот я сейчас читаю эту поэзию самых гениальных поэтов (не хочу даже называть имена, чтобы Вы на меня не обиделись), но это мне неинтересно. Для меня любовь – что-то совершенно иное, мое. И словесное определение, выявление понятия этого гениальнейшего и редчайшего чувства, которым обладает человек, с помощью стихотворения или песни или всего прочего я считаю просто невозможным. Ты не можешь объять необъятное. Любовь – понятие необъятное. Патриотизм – понятие необъятное. Ты не можешь сказать, вот он – патриот или нет. А может, он, сволочь, всю жизнь грабил людей, вдруг началась война, ему дали в руки автомат и сказали «иди, постреляй»? И что – он становится патриотом? Нет, потому что есть ценностное понятие человека. Человек – это вся его биография. Кем он был в течение всей своей жизни? Вот что определяет для меня параметр патриота. Если он жил нормальной жизнью, если он создал что-то, воспитал нормальных детей, оставил после себя что-то стоящее – для меня он патриот. Не важно, стрелял он или нет. Стрелять – не значит быть патриотом. В молодости я услышал одну гениальную фразу: очень легко быть героем в течение года войны, но очень трудно быть гражданином всю свою жизнь. Это большее геройство. Вот я – сторонник второго.

Можем ли мы сегодня говорить об одной армянской нации в Спюрке, РА и НКР?
Опять-таки, есть носители и неносители. Эти носители есть и в Карабахе, и в Калифорнии, и в Марселе, и в Салониках, есть, наверное, и в ЮАР. Все остальное меня не интересует. Я опять хочу повторить – вероятно, наше интервью будет идти под этим девизом – «hАйк еще не победил Бела». Вот если вы подойдете с этим критерием, все станет на свое место. Для меня фамилия с окончанием «ян» ничего не значит. Быть армянином – это определенные ценностные параметры. Это определенное качество. Если у тебя нет этого качества, ты не являешься носителем. Ты не та личность, которая может всю эту ценностную систему носить на своих плечах и передать следующему поколению. Ты не можешь быть армянином. Повторю: армянин – это определенное качество. Если у тебя его нет, живи хоть в Салониках, хоть в Ереване или где угодно – никакой разницы.

Почему в сегодняшней Армении (по крайней мере, среди людей пишущих) часто игнорируются величайшие духовные достижения Запада и внимание зациклено в первую очередь на негативных сторонах Запада?
Что значит ценности Запада? Давайте определимся. Я сказал, что ни к одному слову и словосочетанию не отношусь так, как относятся многие. Я каждое словосочетание начинаю анализировать. Что такое Запад для меня? Если Запад – это Флоренция в вашем вопросе, это отдельная тема для разговора. Если это Red Light district в Амстердаме, это другой разговор. Мы говорим о Гринвич Виллидж и той части, где живут художники, или той части, где живут гомосексуалы, или той части, где живут мексиканцы… Мы говорим о той части Парижа, где живут арабы, или той части Парижа, где парижанин, проходя рядом с букинистическим магазином, уже не смотрит на витрину, поменяв свою формацию. Что такое Запад, что Вы имеете в виду? Я не могу понять, что это такое. И к чему стремиться? Мне не нужно быть европейцем, я им родился. Вам не надо быть европейцем, Вы им родились. Нашим детям не нужно стремиться к Европе, они уже в ней. Европа, если мы имеем что-то у себя в голове, это некий ценностный уровень человека, определяющий его в общем пакете человечества как некий наивысший культурный статус. Если Вы так относитесь к понятию Запада, то, в принципе, вся наша национальная элита, начиная с первого века и до сих пор, давно уже в Европе. И то, что нужно было взять от Европы, что нужно было дать Европе, мы давно уже сделали. О Европе пусть беспокоятся те, кто до сих пор не умеет завязывать галстук. Те, кто, сойдя с трапа самолета в Амстердаме, или в Ницце, или еще где-то, чувствует себя абсолютным идиотом. Пусть они об этом думают, это их проблема. Для того чтобы чувствовать под своими ногами твердую землю во Флоренции, Нью-Йорке, Париже, нужно прочитать несколько толстых книг, получить определенное нормальное воспитание в семье, иметь нормальные гены. Все, ты европеец! Тебе больше ничего не нужно, будь спокоен и сиди на месте! Стремиться никуда не нужно, пусть стремятся к тебе.
Есть ли у Армении свой, третий, путь? Или она просто перекресток влияний и воздействий с разных сторон?
Если идет война между hАйком и Белом, то от удара двух векторов возникает третий. Вот мы всегда идем по третьему пути, не сознавая этого. Армения всегда жила по третьему пути, с чем я Вас и поздравляю. Чем это закончится и куда нас этот путь приведет, я не знаю.

И снова о творчестве, о песнях… С чем Вы связываете падение популярности любой не положенной на музыку поэзии?
Обесценилось понятие слова. Сегодня слово никто не слушает. Слишком много умных вещей сказали все, кто имел и вообще не имел права говорить. Слово – понятие очень сложное. И разговоры могут убить все. Почему я боюсь людей, которые очень много говорят? Есть в русском языке хорошее слово – «переговорить». Нужно поменьше говорить. Почему песня все-таки осталась каким-то воздействующим фактором? Кроме слов, там есть еще и музыка.
Мне очень часто задают вопрос: почему я не печатаю свои стихи? Вся проблема в том, что я никогда не писал стихотворений. Я никогда не был поэтом. Написав столько всего, я себя поэтом не считаю. Есть много товарищей на сегодняшний день, которые написали стихотворение, напечатали книжку, и все они сегодня поэты. Поэтому я себя и не считаю поэтом. То, что я сотворил, – синтез поэзии, музыки и всего прочего. Вынимать поэзию и рассматривать ее как отдельную ценность – на такую наглость я еще никогда не шел и не пойду. Быть поэтом – определенная духовная формация человека. Я по своей натуре – инженер. Человек, который окончил политехнический институт, имеет инженерное образование и всю жизнь занимается архитектурой – а эта наука весьма точная, – такой человек не может быть просто поэтом. Все, что я пишу, будь то музыка, стихотворение или статья, я пишу через призму архитектурных форм. Я подхожу к музыке и пишу музыку как архитектор. Если бы я не был архитектором, я бы, наверное, всего этого не написал бы. Вся тайна именно в этом. Рассматривать себя отдельно как поэт, как музыкант и т.д. просто не логично. И если бы я выпустил книжку своей «поэзии», но не пел, не выходил бы на сцену и не показывал залу свою бородатую морду… Думаете, люди прочли бы то, что я написал, пришли бы в то состояние, в какое они попадают, когда видят это на сцене? Естественно, нет. Вот в чем секрет. Раньше было достаточно просто написать хорошее стихотворение. Когда Пушкин и другие гениальные люди писали свою поэзию, люди читали и приходили в это состояние. Но сегодня, чтобы прийти в него, нужно огромное количество компонентов. Людям нужны и свет, и звук, и обстановка, и много других вещей, потому что человек стал просто ленивой сволочью. От какой-то малой формы получить большой эмоциональный взрыв – это требует очень большой энергии. Но когда ты соприкасаешься с чем-то, что уже само по себе очень большая энергия, – это воспринимается очень легко.
Почему я знаю свое место и в музыке, и в так называемой поэзии, в которой меня нет? Я знаю, какие ценности есть вокруг меня. Когда приезжает какая-нибудь джазовая певица из Америки и говорит, что она самая великая звезда в Штатах, у меня это вызывает определенные сомнения. В Нью-Йорке вы можете зайти в любой подвальный этаж, где находится какой-нибудь джаз-бар или джаз-кафе, и услышите там таких музыкантов и таких певцов, что, выйдя из этого подвала, просто несерьезно сказать: «Я лучший гитарист в мире или самый лучший джазовый певец...» В этом мире так много хорошего, с чем можно сравнивать себя. И только на основании сравнения ты можешь понять, кто ты такой. Побывав в первый раз на концерте Эл Ди Меолы, который играл в пяти метрах от меня, я вышел после концерта и сказал себе: «Все, больше на гитаре играть не буду! Так, как играл Эл Ди Меола, я никогда в жизни не смогу играть!» И я снова вышел на сцену только потому, что дома вдруг подумал: «А ведь я играю для определенной цели, ведь гитара – это средство для чего-то, ведь звук гитары вместе со всем остальным, с теми словами, что я написал, играет немного иную функцию». Я не беру на себя роль гениального музыканта – гитариста, как Эл Ди Меола, или скрипача, как Ойстрах! Естественно, нет. И скрипка, и гитара являются компонентами, через которые я добиваюсь той цели, которой хочу достичь на сцене. Кстати, сцену я ненавижу. Мне смешно, когда я слышу: «Обожаю сцену, не могу жить без сцены...» Что ты там любишь? Что там есть такого, чтобы любить? Ты любишь свой эгоизм: когда ты выходишь на сцену, на тебя смотрят люди, и все радуются. А когда на меня смотрят много людей, меня это нервирует. Я не люблю концертов, но у меня нет выбора – чтобы поделиться тем, что я хочу сказать, нужно, чтобы в зале были люди.

Отсюда и число концертов, которые Вы даете...
Естественно. Дожить до 60 лет и в течение всей жизни после Политехнического дать всего 52 концерта! На сегодняшний день 50 концертов в месяц дает любая «звезда». В течение всей своей жизни я выпустил всего 4 диска, записал где-то 48 песен. Хотя, нет, наверное, песен немного больше. Я самый скромный композитор и певец. Вы меня хотите сравнить с Тата, с Арменчиком, у которых сотни тысяч слушателей, покупающих диски, ломящихся на их концерты? Конечно, нет. Когда мне говорят о популярности, мне смешно: что-что, но популярным я почему-то не был. Ни в советское время, ни сейчас. По количеству потенциальных зрителей на моем концерте я ни с кем не сравниваюсь, оно самое малое. Максимум моих слушателей в Армении – 3 000 человек. Столько же, может быть, в Калифорнии. Как я могу считать себя известным, имея всего 5-6 тысяч человек, которые серьезно относятся к моим песням? Когда меня называют иногда легендой, для меня это оскорбление. Когда тебя хотят поставить в сторону, чуть-чуть отодвинуть, то говорят: «Вот ты – легенда, ты – памятник, иди в сторонку, не мешай нам». Нет, я не легенда, цавт танем, я живой, пока еще здоровый, физически весьма сильный товарищ. Я еще не легенда, я еще не умер, пусть они все успокоятся. Я знаю определенные вещи, которые буду делать, знаю те вещи, которые не делал и не буду делать никогда.
Хочу сказать очень умную фразу – этого никто не скажет, так что можете записать. В чем сегодня самое большое несчастье Армении? В Армении прекрасно могут сесть и написать различные программы того, что надо делать. Но никогда в Армении не составлялся список вещей, которые мы не имеем права делать ни в коем случае. Если бы мы могли написать грамотно список таких вещей, все остальное само по себе стало бы на свои места: как вести себя в решении, допустим, карабахского конфликта, в вопросах образования, Церкви и пр. А мы до сих пор не знаем, чего нельзя ни в коем случае делать! Мы еще не знаем, можно открывать границу с Турцией или нет. Потому что нам можно делать все! И мы ничего не можем сделать так, как надо. На ткань того, что нужно делать, у нас всегда на 30-40 процентов садится мерзким осадком то, чего нельзя сделать ни в коем случае! А мы это делаем, причем с весьма большим талантом. Вот это я крыл в течение всей своей жизни и буду крыть до конца. Именно поэтому я не член никакой организации, у меня нет никаких медалей и премий, у меня нет ничего. Я простой, раньше был советский, а сейчас армянский гражданин, правда, с американским паспортом. И я знаю приблизительно, чего не буду делать ни в коем случае. И буду грызть шею всех, кто под прикрытием того, что нужно делать, всегда делает то, что нельзя. Я не сторонник ни оппозиции, ни правительства, потому что все их действия основаны на одной пакости: «делать» и «не делать ни в коем случае» у них идут одним пакетом! Вот этого я принять не могу. У меня очень плохая новость для них, потому что я себя считаю действительной национальной элитой. Без должности, без депутатского мандата, не имея никакого правительственного или чиновничьего кресла. Мне это даровано очень многим. Не титулом, который мне дал король где-то во дворце, а тем, что накапливалось и дало результат в течение очень многих поколений, огромным количеством книг, которые я смог прочесть, и жизненным опытом, через который я прошел. Позволить всем им играть со мной на фоне вопроса: «Где был Артур Месчян первого марта?» Я их всем скопом посылаю на фиг. Артур Месчян первого марта сидел в офисе и делал проект Матенадарана, который он считает важным! Участвовать во всех этих так называемых «армянских революциях», итогом которых должно быть смещение одного и возведение на пьедестал другого, хотя, в принципе, ничего не изменится? Я ненавижу революцию, я совершенный контрреволюционер. Если бы я был жив во время революций, меня бы, наверное, 20 раз расстреляли. Я сторонник нормальной эволюции, без конфликтов. Революция – это когда собирается много людей. Как говорят умные люди: «Когда где-то собирается много людей, значит, кому-то нужна власть». У меня есть плохая новость – власти я им не дам. Надо будет – сам возьму, просто я ленивый человек.

Что такое рок?
По-моему, рок – когда ты выходишь на сцену, люди считают, что ты пришел, чтобы их развеселить, чтобы они приятно провели время (как говорят, «желаю Вам приятного времяпрепровождения»), а ты подходишь к микрофону и говоришь «Fuck you!» Вот если у тебя есть дух сказать это – ты рок-музыкант, независимо от того, играешь ты на виолончели, гитаре или кяманче. Рок – это не инструмент, а дух. Играть рок не значит включить какой-то гитарный эффект и поднять грохот по всему залу, назвав это музыкой. Рок – состояние души и способность говорить то, о чем говорят очень мало и боятся говорить. Поэтому он в какой-то степени назывался музыкой протеста, но это не совсем протест. Рок – когда ты всех ставишь на свое место! Каждому сидящему в зале ты говоришь вещи, которые ты не позволяешь ему переложить на другие плечи. Самое интересное в моих концертах: когда я кого-то крою со сцены, все стараются на себя не брать эти слова: «Это не про меня, я хороший. Это касается соседа рядом со мной». Удачный концерт бывает тогда, когда я говорю: «Нет-нет, вопрос именно о тебе». Вот что я считаю рок-музыкой, это было в Армении в 60-е годы и было очень ценным. Есть ли последователи? Не знаю. Будут ли? Не знаю. Но мы точно смогли сделать это! Причем самое интересное: вначале я выходил на сцену и пел иногда вещи, которые по своему тексту не были особо опасными. Вопрос был в исполнении, как я это исполнял. Весь концерт я почему-то орал, сейчас, кстати, я не ору, пою весьма спокойно. Но на старых записях я, в основном, пою на самых высоких нотах, голос у меня был весьма приличный. И люди делили свое недовольство вот с этим звуком. Им не важно было, какое слово я говорю, им нужна была эта энергия. И это я называю рок-музыкой. А если ты со всей своей аппаратурой, гитарами выходишь и поешь о какой-то несчастной любви, какая это на хрен рок-музыка? Рок-музыка – это Pink Floyd, это философия. Слушаешь и видишь, что они имеют определенную матрицу понимания мира. И они тебе говорят: ты можешь в него войти или иди на фиг! Вот это рок-музыка. Она тебе дает шанс, но обратная сторона шанса – она посылает тебя очень далеко. После нормальной рок-музыки, нормального рок-концерта, нормального рок-творчества так и происходит. Из огромного количества людей часть убирается прочь, а другая часть остается и становится не то, что фанатами (ненавижу это слово, что такое фанат – психическое расстройство), но преданными той философии, которую ты пытаешься передать со сцены. Вот это серьезно, и это в Армении было. Чего не могу сказать о других странах. Первой рок-группой, которая выступала в Тарту, в Эстонии, были «Апостолы». Спросите любого эстонца моего поколения, с чего началось рок-движение в Эстонии, все скажут вам: «После концерта «Апостолов» в Тарту». Это было, наверное, где-то в конце 60-х или начале 70-х. Причем пели мы на армянском языке. Эстонский рок (когда начали по-эстонски петь рок, а не про любовь) начался только после наших концертов. Тогда поняли: да, рок – что-то серьезное! Ты можешь создать движение в обществе из этой музыки. Что и произошло в мире. Правда, некоторые движения были совсем не в ту сторону, но тем не менее.

Ваша основная профессия – архитектор. Вы были лауреатом премии по архитектуре, у вас есть новые проекты – например, Матенадарана...
Я благодарен архитектуре за то, что не завишу от музыки. Мне не пришлось музыкой зарабатывать деньги. Я – счастливый человек. Такого счастья желаю всем музыкантам. Иметь серьезную профессию, любить эту профессию, а не мучиться в ней, и заниматься музыкой – получается очень хороший дуэт. Если бы я не был архитектором, может быть, я давно уже повесился бы. Сплошное игнорирование – кстати, и сегодня тоже. Причем делается это весьма талантливо. Меня просто нет. Говорят, по телевизору слышали какие-то разговоры: меня уже нет, я давно умер. У меня для них плохая новость: я еще не умер, я еще здесь, и я еще им задам, пусть ведут себя немножко поскромнее. Вообще, самый большой дефицит сегодня в искусстве – скромность. Чем бездарнее человек, тем ближе к нулю коэффициент скромности. Я – заноза у них в ноге. Только факт моего физического присутствия некоторых приводит в такое состояние, которое они ненавидят. Их, конечно, устроило бы, чтобы я всю жизнь жил в Бостоне, там бы умер, там бы меня и похоронили. Нет! Я здесь! Я живой! Я еще кое-что могу!

Спасибо Вам большое. Творческих успехов! 

http://aniv.ru/view.php?numer=25&st=1 

No comments:

Post a Comment

նշագրեր /// պիտակներ

DIY (5) handmade (2) ImYerevan.com (4) lifehack (1) no comment (1) Re:Post: (9) Respect: (42) SOS (1) Довлатов (7) СССР (8) ազգային ներկապնակ (32) ազգային-ազատագրական (10) ազգի թերմացք (17) ակնարկ (4) ամառային դահլիճ (6) ամփոփում (9) անկախություն (3) աննամուս (1) անՆասուն (5) Արթուր Մեսչյան (13) արձակ (24) արձակոտն (25) արվեստ (4) արտատպում (26) բանավեճ (1) բելի վաստակ (16) բլՕգ (2) բնապահպանական (21) Գառնի (5) գիրք (7) գրականություն (5) Դովլաթով (4) եկեղեցի (5) եղեռն (4) երաժշտություն (36) երգիծահումոր (28) ԵՐԵՎԱՆ ամսագիր (3) Երևան (34) Երվանդ Քոչար (1) Զորաց քարեր (4) Զվարթնոց (2) էսսե (1) Թամանյան (9) թատրոն (2) թարգմանություն (10) թուքումուր (63) ինֆոգրաֆիկա (2) Լավ էլի (1) Լեռ Կամսար (4) լիկ.բեզ (9) լորամրգի (1) լուսանկար (15) լուսանկարչություն (13) կայք (1) կիսամարաթոն (2) համերգ (2) հայոց լեզու (11) հեղափոխություն (10) Հին Երևան (13) հնագիտություն (2) հոդված (3) հուշարձան (4) ճանապարհորդական (35) ճարտարապետություն (15) մանիֆեստ (4) մշակույթ (4) մոբիլոգրաֆիա (31) մոտո (5) մուլտֆիլմ (1) մտավորական (7) նամակագրություն (1) նոթեր (55) ոսկե ծիրան (5) ոտանավոր (8) որմզդեղն (6) ուժըսի նաշէվա գառադկա (17) պարապ-սարապ (14) պեղումներ (1) պոռնո (1) ռազմահայրենասիրական (3) Ռաֆայել Իսրայելյան (1) ռետրո (1) ռոք (3) Սարոյան (5) սոցիալական (16) սոցռեալիզմ (1) սփյուռքահայ նեգռ (4) սֆաթադավթար (1) Վրաստան (2) տեսանյութ (6) քաղաք (9) քաղաքացի պոետ (1) քարտեզ (1) ֆիլմ (59) ֆոլկլոր (1) ֆոտոպատմություն (14)