նամուս

նամուս

աննամուս.1907

աննամուս.1907

Բլօգ'n'Փնտրտուք

Loading...

Total Pageviews

Friday, April 16, 2010

Respect: 100 слепящих фотографий /Довлатов/

 Александр Шкляринский

СТО СЛЕПЯЩИХ ФОТОГРАФИЙ



Конец 60-х... Я работаю в Лениздате. Издательство наше — орган областного комитета партии. И вся его деятельность поэтому окрашена в яркие партийно-идеологические тона.
Моя должность называется громко — «редактор отдела пропаганды». На самом деле я обыкновенный «толкач», то есть проталкиваю на радио, телевидении, в газетах и где только можно рекламу бездарных и мутных изделий своей конторы: всевозможных «Блокнотов агитатора», «В помощь пропагандисту» и тому подобное. Вся эта макулатура вызывает тошноту даже у авторов, не говоря о читателях. Поэтому свою работу я активно ненавижу и стараюсь уделять ей как можно меньше времени.
У меня комнатка в конце коридора на последнем, пятом этаже Лениздата. Начальство никогда сюда не заглядывает, единственная сотрудница Нина где-то бегает, так что у меня можно спокойно посидеть и даже отпить из бутылки.
Сергей появился в сопровождении Андрюши Арьева, который был в ту пору, если не ошибаюсь, младшим редактором отдела прозы. Андрей-то нас и познакомил. Правда, чуть раньше, в издательском буфете. Но Сергея я начал помнить именно с его первого визита в эту мою комнатушку.
Когда видишь человека впервые, что-то в нем запоминается особенно резко и надолго. Обычно люди очень доверяют первому впечатлению, считая его чуть ли не ключом к характеру. Я бы не хотел на этом настаивать. И все-таки...
Меня поразило («поразило» — слово слишком литературное, но пусть будет) полное несоответствие внешности Сергея, всей его фигуры, его смеху. Вернее, манере смеяться. Тогда мне показалось, что именно смех, говоря словами Булгакова, выдавал Сергея с головой. Поясню.
От такого верзилы под два метра ростом, каким был Сережа, естественно было бы ожидать какого-нибудь шаляпинского рыка, гогота, ржанья... а ничего этого не было. Сергей смеялся каким-то коротким, или, как бы выразились в девятнадцатом веке, конфузливым смехом. И это делало его уязвимее, что ли. Хотя он все время старался демонстрировать именно уверенность и несокрушимость.
Иногда он посреди разговора внезапно втягивал голову в плечи, выставлял кулаки и делал несколько быстрых боксерских движений, как бы напоминая собеседнику, с кем тот имеет дело.
Вообще в те годы Сергей внутренне далеко не так был уверен в себе, каким хотел казаться, и первым выдавал его, да, именно смех.
* * *
Сергей никогда не обижался (по крайней мере внешне), если не встречал мгновенного понимания. Наоборот, я часто слышал от него звучавшую несколько комично (если учитывать его рост и вес) фразу: «Обидеть Довлатова легко, понять его невозможно». Особенно когда в конце какого-нибудь его рассказа возникала вдруг свистящая пауза. Потом это «невозможно» было заменено на «труднее». Но, по-моему, первый вариант лучше и точнее передает его тогдашнее состояние.
Надо еще принять во внимание, что были мы все в те годы нестерпимо ироничны, и прорваться, забить гол любому из нас было почти невозможно. Отголоски этих словесных упражнений есть в Сережиных «Записных книжках» (читай, например, «Пепел и алмаз»). «Черт знает что, — говорила наша общая приятельница Ирина Губарева, — невозможно ничего сказать. Все острят. Цепляются к каждому слову. Сумасшедший дом какой-то».
Действительно, шутили и острили мы постоянно. И иногда довольно жестоко.
— Познакомьтесь, — говорит, например, тот же Сережа, стоя со мной и со своей спутницей на углу Невского и Рубинштейна (на этой улице он жил). — Познакомьтесь. Это Саша Шкляринский, молодой, так сказать, поэт... А это моя старинная подруга Ирина, известная тем, что однажды во время танца задницей вывернула из стены выключатель.
— Ну что ты говоришь, Сережа, — притворно возмущается Ирина, снизу вверх взглядывая на него сияющими глазами. — Александр, не верьте ни единому его слову. Все врет... К тому же это был не выключатель, а всего лишь розетка.
Таков был стиль.
* * *
Мы постоянно выпивали. Не то чтобы в этом была какая-то физиологическая необходимость. Скорее, была бессознательная установка на алкоголь, как на средство сделать серую, фальшивую жизнь вокруг нас поярче. От выпитого становилось хорошо, мы еще больше теплели друг к другу. К тому же «переборы» постоянно ввергали то одного, то другого из нас в разные причудливые истории, и от этого казалось, что жизнь кипит, а не так монотонна и скучна, как на самом деле.
Нам хотелось быть писателями, видеть все свежо и остро. Спиртное, казалось, давало такую возможность.
Подспудная алкогольная зависимость пришла к некоторым из нас потом, с годами, как болезнь, как расплата.
Я помню, что известную кинофразу тех лет «Пить надо меньше, дорогой товарищ!» мы с Сергеем продолжили так:
«Пить надо меньше, но как можно чаще!», и радостно повторяли ее при любом застолье. А может быть, это и не мы придумали. Но ощущение, что — мы.
* * *
И еще о выпивке. Поскольку в компании Сергея и Валерия Грубина (закадычный друг Сережи, упоминаемый им неоднократно) кто-то придумал, что пить надо, исходя из расчета один стакан на килограмм веса пьющего, догнать Сергея по весу и массе мне нечего было и думать, и я старался как-то нейтрализовать это море спиртного хотя бы приличной закуской. Поэтому, когда собирались у меня на Скороходова, 6, я в роли хозяина старался посытнее накормить пьющую братию, чтобы уменьшить, так сказать, разрушительный эффект алкоголя. Конечно, я делал как раз противоположное тому, чего хотели остальные «надраться и воспарить».
Помню усмешку, с какой Сергей оглядел принесенные мною из кухни самодельные котлеты и произнес саркастически: «Шкляринский свой талант не пропьет, он его прообедает!»
* * *
Как-то летом, после одного особенно крупного загула я трясущейся рукой набрал Сережин номер и услышал его полный необычной твердости голос: «Все. Завязываю. Больше ни грамма. Предлагаю провести безалкогольный день. Женщины не исключены, но без спиртного. Можем же мы, в конце концов, быть обаятельными и без допинга. Сейчас звоню Грубину».
Мы собрались втроем у меня и сразу же начали названивать знакомым девушкам. К великому удивлению, ни одна не откликнулась на наш честный призыв провести трезво день вместе. У каждой нашлась причина: уезжает, переэкзаменовка, сидит с бабушкой и т.д.
Мы перетряхнули все наши телефоны. Долгие гудки нам стали даже нравиться. По крайней мере, это значило, что подруги просто нет дома, а то бы она, конечно...
Потом мы стали звонить всем друзьям, знакомым подряд. Просто чтобы нарушить навалившуюся на нас тишину. Эффект тот же. Мы были в ужасе. Говорить о литературе без зрителей не хотелось, да и физически это было трудно — после вчерашнего языки не проворачивались во рту.
Так мы просидели, наверное, еще минут двадцать, когда неожиданно раздался звонок. Звонила одна моя очень эрудированная, но, к сожалению, очень некрасивая приятельница. Она приглашала в Дом кино на просмотр. Я в панике отказался.
После этого два моих дорогих приятеля тихо покинули мой дом.
Больше мы таких идиотских подвигов не совершали.
* * *
Заканчивались сравнительно «вегетарианские» 60-е годы. Только что была Чехословакия. В Лениздате идеологический барометр постоянно указывал на повышение давления. Запрещались и выбрасывались из плана многие и многие книги. Разбивались вдребезги литературные репутации, калечились человеческие судьбы.
Мы, низовой состав издательства, младшие и средние редакторы, корректоры (известный критик Борис Парамонов, живущий ныне в Нью-Йорке, был тогда как раз корректором в Лениздате), ощущали себя подлеском в глухом лесу, где зловеще шумят только вершины, а внизу темно, душно и тихо.
Готовился 100-летний юбилей вождя мирового пролетариата. К ленинской дате наше издательство вместе с другими более мелкими готовило грандиозную выставку своей продукции. Писатели, жирующие на ленинской теме, требовали увеличения тиражей и хорошей дорогой бумаги для своих книг. Доходило до полного неприличия.
Мне как-то попала на глаза записка в обком тогдашнего руководителя ленинградской писательской организации Олега Шестинского, где он просит «в связи с тяжелым материальным положением и поездкой в Болгарию» (выделено мною. — А. Ш.) для работы над ленинской темой вдвое увеличить запланированный тираж его будущей книги. Долго мы потом распихивали по книготоргам никому не нужные сборники этого литфункционера, спасая его от «нищеты». Были и другие истории в этом роде. Никакого стыда, никаких угрызений совести наши инженеры человеческих душ, конечно, не испытывали.
Сергей все это безобразие безумно переживал. Ходил и громко возмущался. Или зло острил.
Я помню, как однажды, вычитав в газете об очередной премии какому-то литературному лакею, он мрачно произнес: «Все люди как люди, а ты как х.. на блюде». И потом эту нецензурную поговорку всюду повторял. Эти «люди как люди» были хозяевами нашей жизни.
* * *
Готовя выставку, мы устанавливали в фойе Дворца Ленсовета на Петроградской стенды с книгами, причем у каждой редакции был свой стенд.
Сережа пришел проведать меня и заодно поглядеть, что выставляется. Я только что переругался с каким-то обкомовским представителем, поставившим на видное место сборники Чепурова и Заводчикова, и задвинувшим в самый край стенда книгу Ахматовой.
Сергей расхаживал между стендами, нагибался, чтобы лучше рассмотреть то или иное издание, театрально заводил глаза и стонал:
— О-ооо-ооо, невозможно... Кого мы читаем! Кто такой этот Федоращенко? Как можно писать с такой фамилией!. А этот... Сероштанов... Может быть писатель по фамилии Сероштанов?!..
Я, словно продавец капризному покупателю, отвечал, что это, мол, скорей всего, псевдонимы.
— У всех у них псевдонимы. Страна псевдонимов. СССР — псевдоним России. Брежнев — псевдоним Ленина. Соцреализм — псевдоним литературы. Оо-ооо, не могу...
* * *
Произнося «Дос Пассос», Сергей делал губы колечком, словно пускал кольца дорогого сигарного дыма.
* * *
Сергей только один раз показывал мне свои стихи.
Два или три — забыл сколько.
Я их тогда высмеял, кажется. Или просто не проявил к ним интереса. Что-то в этом роде.
Как-то считалось в то время, что проза поэта всегда хуже стихов, а уж стихи прозаика — это вообще Бог знает что. По известному принципу: «этого не может быть, потому что не может быть никогда». А Сергей уже считался прозаиком...
В общем, стихи Сережины канули, не оставив в моей памяти и следа.
И все-таки один осколок в ней застрял. Было это так.
Мы остановились с ним у газетного киоска на Владимирской площади (бывшая площадь Нахимсона) и купили какую-то газетенку. Сергей развернул ее, перевернул страницу и показал мне. С полосы глянуло довольно глупое лицо какого-то колхозного бригадира с необыкновенными усищами.
Я вопросительно посмотрел на Сережу.
— Придумал шикарную рифму, — заявил он:
    Анчоусы... А ничего усы...
И довольный спросил:
— Ну, как?
Рифма была, действительно, шикарная. И прилипла так, что не отодрать.
Где бы и когда бы с тех пор я ни встречал человека с хоть какой-нибудь растительностью под носом, я неизбежно вспоминал эту рифму и так же неизбежно самого Сережу.
Вот вам и «как слово наше отзовется»...
* * *
Я однажды придумал, что Сережин отец, Донат Мечик, спереди похож на стареющего льва, а со спины — на американского безработного. Сергей пришел в восторг. Он всем показывал на меня и говорил: «Знаете, как он сказал про моего отца? Мой отец похож спереди...» — и дальше шла цитата.
Сережа умел радоваться за других.
* * *
У Довлатова, когда он сердился, как-то совершенно поособенному темнели глаза. Появлялся даже какой-то серый в них налет. И лицо делалось усталым. Но разъяренным я его никогда не видел. Ни разу. Даже не могу представить, как бы это было.
* * *
Сережа зашел за мной в Лениздат. Мы идем с ним по Фонтанке на Разъезжую пить пиво.
Весна. На Сергее какой-то совершенно немыслимый серый плащ, глухо застегнутый у ворота и свисающий до самой земли. При огромном Сергеевом росте из-за этого плаща его фигура становится гротескной, почти нереальной, словно движущийся памятник. Я представляю вдруг Дзержинского Феликса Эдмундовича в его знаменитой, стоящей колом шинели на площади перед зданием КГБ в Москве и начинаю дико хохотать. Я ничего не могу с собой поделать, меня сгибает пополам и я валюсь всем телом на парапет.
Сережа, не понимая, что со мной, но, чувствуя, что что-то не так, тоже начинает смущенно подхихикивать. Он обходит меня и нерешительно продолжает идти к мосту, поминутно оглядываясь. Он все идет и идет, а я все стою и стою и только слежу за ним глазами.
Почему я так отчетливо все это запомнил? Наверное, все дело в подсветке. В этом ярком весеннем дне.
* * *
«А затем прощалось лето с полустанком. Снявши шапку, сто слепящих фотографий ночью снял на память гром...»
Последний раз я встретил Сережу на Охте, около издательства «Художник РСФСР». Он шел оттуда, а я как раз туда. Сергей был в вязаной шапочке и своей бородой напоминал партизана из какого-то послевоенного неореалистического фильма.
— Уезжаю! — перепрыгнув кучу грязного снега, крикнул он.
— Привет! — ответил я.
Через несколько лет от Андрюши Арьева я узнал, что Сергей умер в Нью-Йорке.

No comments:

Post a Comment

նշագրեր /// պիտակներ

DIY (5) handmade (2) ImYerevan.com (4) lifehack (1) no comment (1) Re:Post: (9) Respect: (42) SOS (1) Довлатов (7) СССР (8) ազգային ներկապնակ (32) ազգային-ազատագրական (10) ազգի թերմացք (17) ակնարկ (4) ամառային դահլիճ (6) ամփոփում (9) անկախություն (3) աննամուս (1) անՆասուն (5) Արթուր Մեսչյան (13) արձակ (24) արձակոտն (25) արվեստ (4) արտատպում (26) բանավեճ (1) բելի վաստակ (16) բլՕգ (2) բնապահպանական (21) Գառնի (5) գիրք (7) գրականություն (5) Դովլաթով (4) եկեղեցի (5) եղեռն (4) երաժշտություն (36) երգիծահումոր (28) ԵՐԵՎԱՆ ամսագիր (3) Երևան (34) Երվանդ Քոչար (1) Զորաց քարեր (4) Զվարթնոց (2) էսսե (1) Թամանյան (9) թատրոն (2) թարգմանություն (10) թուքումուր (63) ինֆոգրաֆիկա (2) Լավ էլի (1) Լեռ Կամսար (4) լիկ.բեզ (9) լորամրգի (1) լուսանկար (15) լուսանկարչություն (13) կայք (1) կիսամարաթոն (2) համերգ (2) հայոց լեզու (11) հեղափոխություն (10) Հին Երևան (13) հնագիտություն (2) հոդված (3) հուշարձան (4) ճանապարհորդական (35) ճարտարապետություն (15) մանիֆեստ (4) մշակույթ (4) մոբիլոգրաֆիա (31) մոտո (5) մուլտֆիլմ (1) մտավորական (7) նամակագրություն (1) նոթեր (55) ոսկե ծիրան (5) ոտանավոր (8) որմզդեղն (6) ուժըսի նաշէվա գառադկա (17) պարապ-սարապ (14) պեղումներ (1) պոռնո (1) ռազմահայրենասիրական (3) Ռաֆայել Իսրայելյան (1) ռետրո (1) ռոք (3) Սարոյան (5) սոցիալական (16) սոցռեալիզմ (1) սփյուռքահայ նեգռ (4) սֆաթադավթար (1) Վրաստան (2) տեսանյութ (6) քաղաք (9) քաղաքացի պոետ (1) քարտեզ (1) ֆիլմ (59) ֆոլկլոր (1) ֆոտոպատմություն (14)